19 апреля 2024 года

Раздел: Фантастика, фэнтези - Отечественные авторы - Денисова О.Л. - Вечный колокол

Вечный колокол - О.Л. Денисова
 _

Крепкий мороз после короткой оттепели высеребрил высокие терема Сычевского университета: и бревна, и тесовые крыши, и резьбу ветровых досок, полотенец и наличников. Университет превратился в пряничный городок, облитый сахарной глазурью. Сычевка, заваленная снегом, дымила печами, и дымы уходили в небо прямыми пушистыми столбами.

Холода в тот год наступили рано, обильные снегопады завалили Новгород снегом в конце месяца Листопада, Волхов давно стал, превратившись в проезжую дорогу, и оттепель не поколебала крепости льда. Листопад уступал права месяцу Грудню – вместо обычной распутицы, ледяных дождей и сырого осеннего ветра Зима в хрустальных санях, запряженных тройкой белых коней, вовсю катила по безукоризненно чистой земле.

Млад вышел из главного терема, поспешно нахлобучивая треух на голову – мороз впился в уши, стоило только оказаться на крыльце.

- До свидания, Млад Мстиславич! – вежливо кивнула ему старушка-метельщица, убирающая снег с дорожки.

- До свидания, - пробормотал он, запахивая полушубок: после оттепели мороз казался странным и непривычным.

- Что ж ты так легко оделся? – метельщица сочувственно и укоризненно покачала головой.

Млад не вспомнил о морозе, когда выходил из дома. Только глянув на восходящее солнце, по дороге на занятия, он подумал, что мороз – покрепче утреннего – установился недели на две. Предсказание погоды было для него столь привычным, что частенько он не мог объяснить, откуда берется его уверенность.

Млад на ходу пробурчал метельщице что-то вежливое и почти бегом направился к естественному факультету – двухъярусному терему, где жили студенты: сегодня он пообещал ребятам дополнительное занятие для отстающих. Конечно, нормальный профессор устроил бы ее в главном тереме, заранее заказав аудиториум, но Млад любил заниматься в учебной комнате – уютной, с потрескивающей печкой, а иногда и за чарочкой меда.

Он столько внимания тратил на то, чтобы не уронить с головы треух и одновременно не дать распахнуться полушубку, что неожиданно наткнулся на декана, идущего по тропинке ему навстречу. Декан был человеком крупным во всех отношениях, так что Млад, со своим ростом чуть выше среднего, ткнулся головой в его выпуклую грудь, плавной дугой переходящую в не менее выпуклый живот.

- Млад! – декан недовольно сложил мягкие тонкие губы и пригладил ворс куньей шубы на груди, - ну что это за вид? Ты что, истопник? Что ты бегаешь по университету, как студент, грудь нараспашку? В валенках! Будто сапог у тебя нет! И когда ты, наконец, избавишься от этого собачьего полушубка? Сычевские мужики побрезгуют такое на себя надеть!

- Это волк, настоящий волк, - улыбнулся Млад.

- Никакой разницы! Заведи нормальную шубу, а то мне стыдно смотреть студентам в глаза. Будто профессора на естественном факультете нищие!

- Хорошо, - в который раз пообещал Млад и хотел бежать дальше.

- Погоди, - декан попытался поймать его за руку, - ты опять в учебной комнате занимаешься с бездельниками?

- Я не успел аудиториум заказать…

- Да полтерема свободно! – хмыкнул декан в усы, - ладно, беги, пока совсем не замерз… Но чтоб в последний раз!

До консультации оставалось полчаса, и Млад прямо с улицы завалился к старому факультетскому сторожу по прозвищу Пифагор Пифагорыч. Пифагорычу было далеко за восемьдесят, в лучшие годы он служил грозным помощником декана, и мог бы доживать век в покое и достатке, но расстаться с университетом не смог, жил в сторожке на входе в терем и присматривал за студентами не хуже родного деда. Со времен работы в деканате осталась внешняя солидность и строгий взгляд, так что обыкновенным стариком Пифагорыч не был, сохранил ясность ума, разве что с возрастом стал чрезмерно ворчлив.

Настоящего его имени никто и не помнил.

- Здорово, Пифагорыч, - выдохнул Млад, сунув голову в дверь, - погреться пустишь?

- Здорово, Мстиславич, - не торопясь ответил старик, - заходи, раз пришел.

- Я на полчасика. Ребята пообедают…

- А сам обедал? – Пифагорыч поднял седую кустистую бровь.

- Да некогда домой бежать…

- Садись, щей со мной похлебай, - дед указал на скамейку за столом.

- Спасибо, - Млад пожал плечами – отказываться показалось ему неудобным, хоть есть он пока не очень хотел.

И, конечно, Пифагорыч тут же сел на любимого конька:

- Да, не так живем, совсем не так… В щах курятины и не разглядеть, сметаны будто плюнули разок на целую кастрюлю. Про молодость мою я и не говорю, а ты вспомни, как мы до войны жили, а?

- Пифагорыч, ну что ты хочешь? – Младу щи показались вполне наваристыми, и голод откуда-то сразу появился, - Война и есть война.

- Не скажи. Был бы жив князь Борис, он бы быстро всех к порядку призвал. Бояре жируют, власть делят, а княжич против них еще сопля.

- Ты слышал, расследование будет? И года не прошло, решили узнать, своей ли смертью умер князь Борис.

- А ты откуда знаешь? – глаза старика загорелись.

- Меня тоже зовут. Всех, кто волховать может, зовут.

- Расскажешь?

- Ну, если слова с меня не возьмут, чего б не рассказать…

- Да убили его, тут и к бабке не ходи. Либо литовцы, либо немцы, - крякнул дед.

- Наверное, княжич и хочет узнать, литовцы или немцы. Кто убил, того и погонит из Новгорода взашей вместе со всем посольством.

- Долго собирался княжич твой. Батьку родного убили, а он сидит себе и в ус не дует!

- Пифагорыч, ему и пятнадцати еще не исполнилось, что ты хочешь от мальчишки? Он наших студентов с первой ступени моложе на три года почти. Посмотри на них, и скажи, о чем они в семнадцать лет думают? О девках сычевских, да о пиве с медом.

- Эти пусть балуют сколько душе угодно, а княжич на то и княжич, чтоб о всей Руси думать! Князь Борис в двенадцать лет в первый поход на крымчан вышел и с победой вернулся! Да и ты, помнится, в пятнадцать в бою успел побывать.

- Я от озорства и от дури, - Млад опустил глаза.

- Это от какой такой дури? А? За Родину сражался от дури? – вскипел старик, - дожили до того, что за Родину драться стыдимся… Это попы иноземные людям свой вздор нашептывают! Не убий, да возлюби ближнего! На свои бы крестовые походы посмотрели! Им, вишь, выгодно, чтоб мы стыдились. Да начни сейчас против нас войну, ни один студент не побежит в ополчение записываться! Ты вот тайком сбежал, а эти задов со скамеек не поднимут.

- Напрасно ты так, Пифагорыч… Это они пока друг перед дружкой носы задирают, а до дела дойдет – не хуже нас окажутся.

- Ни в твое время, ни в мое так носов никто не задирал, наоборот, мы ратными подвигами хвалились. А теперь все боярами быть хотят, белы ручки из рукавов вынуть брезгуют! Война – не боярское теперь дело, вишь ты…

- Так боярами или христианами, Пифагорыч? – подмигнул Млад.

- Один хрен, и редьки не слаще! Одни мошну набивают, другие колени протирают да морды под оплеухи подставляют. И скажи еще, что я не прав!

- Да прав, прав… - улыбнулся Млад.

- Не успел прах Бориса остыть, как тут же воинскую повинность для бояр отменили! – проворчал Пифагорыч, - Они и раньше не рвались на службу, в мое время, представь, в холопы друг к дружке записывались! Так Борис их и оттуда доставал. Дождались его смертушки… Ты смотри, хорошо расследуй-то… Вдруг и не немцы это вовсе, а наши бояре сговорились? Им-то теперь какая благодать настала!

- Или князья московские, или киевские, у них благодати не меньше… Или астраханские ханы, или крымские, или казанские… Пифагорыч, всем, кроме нас, без Бориса благодать. А от меня там ничего не зависит, нас человек сорок соберут.

- Все равно смотри в оба! Наведут морок на сорок волхвов, что им стоит…

- Не так-то это просто – навести морок на сорок волхвов, - вздохнул Млад, и в первый раз подумал: а почему позвали именно его? Он не так силен в волховании, есть гадатели много сильней него.

Студенты не дали Пифагорычу высказаться до конца. Впрочем, о боярах и попах он мог брюзжать и всю ночь, переливая свое возмущение из пустого в порожнее. Млад не любил подобных разговоров, от них он чувствовал себя соломинкой, которую несет стремительное течение ручья. Соломинкой, которая по своей воле не может даже прибиться к берегу.

Сегодня на занятие пришли в основном ребята с первой ступени, и оказалось их раза в два больше, чем рассчитывал Млад – человек двадцать. Он ощутил легкий укол: неужели он так плохо объясняет, что большинству студентов не хватает лекций?

- Я надеюсь, все собрались? – спросил он скорей сконфужено, чем недовольно, и подвинул скамейку к переднему столу.

- Млад Мстиславич, а правду нам сказала третья ступень, что к тебе на дополнительные занятия без меда приходить нельзя? – довольно развязно спросил кто-то из заднего ряда.

- Можно. Можно и без меда, - Млад вздохнул. Студенты никогда его ни во что не ставили, потому что строгим профессором назвать его было нельзя.

- А с медом? – поинтересовался тот же голос.

- И с медом тоже можно… - вздохнул он еще тяжелей.

Среди студентов сразу появилось оживление, глухо стукнули деревянные кружки, а потом на второй стол с грохотом взгромоздили ведерный бочонок.

- Подготовились, значит? – хмыкнул Млад, - ну, тогда скамейки вокруг печки ставьте… Чего за столами сидеть, как на лекции?

Они только этого и ждали, загремели столами, сдвигая их в стороны, зашумели радостно, словно предвкушали вечеринку, а не дополнительное занятие. Младу в руки сунули полную кружку теплого меда, и не стали дожидаться, когда он предложит задавать вопросы.

- Млад Мстиславич, а это правда, что ты – шаман?

- Правда. Летом на практике увидите.

- А шаманом может каждый стать, если долго учиться?

- Нет, разумеется.

Сразу же раздался обиженный стон и вслед за ним – шепот:

- Я ж тебе говорил!

- Ничего хорошего в этом нет. Шаманство – это болезнь, в какой-то степени – уродство, - попробовал пояснить Млад, - стремиться к этому не имеет никакого смысла. Ваша задача использовать шаманов, а не становиться ими.

- А их много? Или это редкость?

- Их не много, и не мало. Шаманство наследственно, передается через поколение. Сейчас у меня учатся два мальчика, у которых деды не дожили до их пересотворения. А всего в Новгороде и окрестностях белых шаманов около двух десятков. А во всей новгородской земле – не меньше сотни. Особенно их много на севере, среди карел.

- А что такое «пересотворение»?

- А почему только белых?

- Я не очень хорошо знаю темных шаманов, их знают на медицинском факультете, - ответил Млад и вздохнул, - а пересотворение… Это когда шаман становится шаманом. Ну, как юноша превращается в мужчину… Примерно. Испытание.

Наверное, он объяснил плохо, потому что никто ничего не понял, и все ждали продолжения. Продолжать Младу не хотелось, шаманские практики входили в программу третьей ступени. Перед экзаменом следовало обсудить более насущные вопросы. Но его все равно раскрутили на рассказ, как обычно, впрочем: он никогда не мог устоять перед настойчивостью студентов. А через полчаса, когда в голове зашумело от сладкого меда, он и вовсе забыл об экзаменах, и пустился в долгий спор об отличиях между волхованием и шаманством, о глубине помрачения сознания, о том, что нет разницы между шаманом и волхвом, если результаты их волшбы совершенно одинаковы. Говорил он, как всегда, увлеченно, совершенно забыв о времени, размахивал кружкой, не заметил, как поднялся на ноги, так же, как и другие особо рьяные спорщики.

В ту минуту, когда он взобрался на скамейку, показывая, как волхв притягивает к себе облака за невидимые нити, дверь в учебную комнату распахнулась: на пороге стоял декан.

- Млад! – с прежней укоризной начал он, но только покачал головой и процедил сквозь зубы, - затейник…

Млад спрыгнул со скамейки, пряча за спиной полупустую кружку, и ее тут же подхватил кто-то из студентов.

- К сожалению, вынужден прервать дополнительное занятие, - декан слегка скривился, говоря о «дополнительном занятии», - Млад Мстиславич, тебя срочно зовут в Новгород.

- Что-то случилось?

Декан то ли кивнул, то ли покачал головой и показал на дверь.

- Извините, ребята… - Млад пожал плечами, - но раз мы сегодня не успели, придется завтра собраться еще раз…

Похоже, они нисколько не обрадовались окончанию занятия, но повеселели, услышав о продолжении. Млад решил, что студенты со времен его молодости сильно изменились: в его бытность студентом все обычно скучали, слушая профессоров.

Как только Млад прикрыл за собой дверь в учебную комнату, декан скорым шагом направился к выходу и быстро заговорил:

- За тобой прислал нарочного доктор Велезар. Медицинский факультет сани дает – чтоб быстрей ветра… Как профессор поедешь, а не как голодранец, в кой веки раз.

- Что случилось-то? – Млад едва поспевал за деканом. То, что за ним прислал нарочного сам доктор Велезар, не могло не польстить…

- Он подозревает у мальчика шаманскую болезнь. Все думали – падучая… Велезар посмотрел и решил посоветоваться с тобой.

- У меня же и так двое, - обижено пробормотал Млад.

- Там все очень непросто. Мальчик из христианской семьи… Его лечили крестом и молитвой, изгоняли какого-то дьявола. А ему, понятно, все хуже. Так что жди отпора, христианские жрецы сбегутся – на весь свет орать станут. Ну да Велезар знает, как с ними разбираться, не в первый раз. Дикие люди эти христиане… Дитя родное угробят за свою истинную веру.

У выхода их поджидал Пифагорыч.

- Мстиславич, платок возьми теплый… В санях шкуры постелены, а грудь-то голая. К ночи, небось, еще холодней станет.

- Станет, станет, - улыбнулся Млад, - и не «небось», а совершенно точно.

И хотя восемь верст до стольного града тройка лошадей и впрямь пролетела быстрей ветра, на торговую сторону въезжали в сумерках. Млад не любил путешествовать в санях и снизу смотреть в спину вознице. В Новгород ему нравилось въезжать верхом, когда над берегом издали, постепенно, поднималась громада детинца , сравнимая величием с крутыми берегами Волхова, и хотелось, вслед за Садко, скинуть шапку, поклониться и сказать:

- Здравствуй, государь великий Новгород!

Сегодня и красные стены детинца покрылись инеем, и он слился с белым берегом, белым Волховом, белым сумеречным небом, в который упирались его сторожевые башни.

Кони пронеслись по льду Волхова мимо гостиного двора, мимо торга, мимо Ярославова Дворища, свернули к славянскому концу, миновали земляной вал и потрусили по узким улицам к Ручью.

Возница остановил сани около покосившегося забора: дом за ним напоминал согбенного временем старца. Один угол просел в землю, крыша накренилась в его сторону, оконные рамы смялись перекошенными тяжелыми бревнами и почернели от времени. Словно не было в доме хозяина… Впрочем, Млад не осуждал, он и сам хорошим хозяином себя не считал. Если б сычевские мужики не следили за жильем студентов и профессоров, он бы давно переселился в землянку.

Доктор Велезар – красивый стройный старик, убеленный сединами, с умным лицом и внимательным, но добрым взглядом - вышел на улицу, встречать Млада, пригнувшись под сломанной перекладиной над калиткой.

- Здравствуй, Велезар Светич! – Млад еле дождался, когда кони остановятся, и немедленно выкарабкался из-под овчины, в избытке наваленной на сани.

Доктор, конечно, считался профессором университета, причем старейшим и весьма уважаемым, и счастливы были те студенты, которым довелось слушать его лекции. Но основное время Велезар Светич уделял практике, и в ученики брал молодых врачей, осиливших знания, данные университетом. Млад иногда задавался вопросом: а когда старый доктор спит? Три новгородские больницы, бесконечное число больных по всему городу и округе, университет, ученики, новые изыскания, поездки чуть не по всей Руси, встречи с другими врачами! Говорят, доктор Велезар лечил самого князя Бориса. А кого еще могли позвать к князьям в случае тяжелой болезни? При этом доктор не обращал внимания на мошну своих больных – легкие, неинтересные для него случаи тут же отдавал ученикам.

Он терпеть не мог исконно русского слова «врач», говорил, что оно происходит от слова «вранье» и порочит его доброе имя, поэтому предпочитал зваться по латыни – доктором.

Нельзя сказать, что Велезар Светич ничего не понимал в шаманской болезни: он частенько прибегал к помощи темных шаманов и знал их подноготную досконально, но одно дело – знать понаслышке, и совсем другое – за руку вести молодого шамана к пересотворению. Такое может только другой шаман, который сам когда-то прошел этот путь, который знает, что происходит за плотно сомкнутыми веками бесчувственного тела, какие видения преследуют юношу на этом пути, какая смертельная опасность его подстерегает. Млад не мог не отдать должного знаменитому доктору - не каждый в его положении способен сказать: я плохо в этом разбираюсь, позовем того, кто знает об этом больше меня.

- Мальчику стало лучше, - вместо приветствия ответил он Младу, - наверное, ты сможешь с ним поговорить.

- Откуда шаман мог взяться в христианской семье? – вполголоса спросил Млад, пока они не поднялись на крыльцо.

- Это новообращенные. Дед умер, отец погиб на войне, остались мать, бабка и молодая тетка. Вот они и окрестились, чтоб не скучать… И юношу, конечно, втянули. Я побоялся спросить, по какой линии идет наследственность: по отцовской или материнской. Ты бы слышал, что началось, когда я только заикнулся о шаманах! Пришлось брать свои слова назад, иначе бы их жрецы оказались тут раньше тебя. Так что… поосторожней. Они и в больницу не хотят его отдавать, иначе бы давно забрал.

- Они католики или ортодоксы?

- Какая разница? Похоже, ортодоксы, - пожал плечами доктор Велезар и распахнул дверь.

В нос сразу ударил тяжелый, масляный запах благовоний, вырвавшийся на крыльцо с облаком мутного, серого пара. По всей избе горели свечи, не меньше сотни тонких свечей, распространяющих, кроме чада, непривычный аромат, которого не дает обычный воск. Млад перешагнул через порог, и взгляд его сам собой тут же уперся в темный лик одного из христианских богов, облаченный в блестящий золотом оклад. Взгляд бога показался Младу угрожающим, несмотря на благостное выражение лица и приподнятые домиком брови: рука сама потянулась к оберегам на поясе. В убогом окружении убранства полунищей избы, потерявшей кормильца, блеск золота выглядел, по меньшей мере, странно. Словно бог оттяпал у горькой вдовы лучший кусок и не погнушался этим.

Мальчику было лет пятнадцать, хотя больше двенадцати-тринадцати никто бы ему не дал: не потому, что он похудел до прозрачности, это стоило списать на болезнь. Просто выражение его лица показалось Младу не соответствующим, слишком детским, что ли… Он и сам всегда выглядел моложе своих лет, что в профессорском деле сильно смущало его и мешало – всю вину за это он сложил на имя, полученное после пересотворения.

С таким лицом – беспомощным, ищущим защиты у всех вокруг – подходить к пересотворению нельзя… А Младу хватило одного взгляда, чтоб не сомневаться в подозрениях доктора Велезара: это именно шаманская болезнь. И, похоже, на завершающей своей стадии: еще несколько дней, самое большее – неделя, и начнется испытание… Но зимой? Неужели боги не видят, когда призывать парня к себе? Когда они так далеко, а ему так трудно будет остаться с ними наедине?

Млад осмотрелся, и заметил трех женщин за столом, глядящих на него подозрительно и совершенно без надежды. Все три были одеты в темно-серые широкие балахоны, с платками на головах.

- Погасите свечи, - велел он им, - и оставьте нас ненадолго. И не мешало бы проветрить…

- Щас! – поднялась с места самая молодая из них, - разбежались! Чтоб дьяволу в нем вольготней было, что ли?

- Видали, видали мы, как ты от ладана-то шарахнулся! Будто кипятком тебя ошпарили! – заголосила вторая.

- У него только что закончился судорожный припадок, - доктор Велезар нагнулся к юноше и заглянул в глаза.

- От ладана, да от свеч, да от молитвы дьявола в нем корчит! – пояснила молодая – видимо, тетка, - и в церкви его всегда корчит!

Младу показалось, что он на минуту сошел с ума. От какого ладана? В какой церкви? Мальчику нужен свежий ветер и одиночество… И не лежать он должен сейчас, а бежать от всех, прочь из города, в лес, в поле, где никто не помешает ему слышать зов богов.

- Как давно он заболел? – спросил он у Велезара.

- Прошлой зимой он стал раздражительным и беспокойным. Все время норовил убежать…

- Зимой? – едва не вскрикнул Млад, - да ты что? Как это – зимой? Ты хочешь сказать, боги зовут его больше полугода?

- Да год скоро, - вставила бабка.

- Спасибо отцу Константину! – проворчала тетка, - не дает дьяволу забрать нашу кровиночку…

Если боги зовут будущего шамана, а он не идет им навстречу, он умирает. Зов сжигает его. Может, у христиан все иначе? Что станет с мальчиком, если он не откликнется на зов? Если он захочет служить чужому богу? Млад никогда с этим не встречался. Бывало так, что юноша не понимал, что с ним происходит, но инстинкт заставлял его искать уединения, и, рано или поздно, голоса из густого белого тумана видений становились осмысленными и объясняли, куда его зовут. Конечно, с наставником было легче, быстрей, проще. Млада готовили к пересотворению с младенчества, его учили быть сильным и в трудную минуту полагаться только на себя. И болел он совсем недолго: от первых смутных ощущений до судорожных припадков прошло едва ли два месяца. Ему было всего тринадцать, за что он и получил свое имя.

Чтобы прочитать полный текст,
скачайте книгу Вечный колокол, О.Л. Денисова в формате DOC (506 kb.)
Пароль на архив: www.knigashop.ru